СВЯТИТЕЛЬ ЛУКА (ПРОФЕССОР ВАЛЕНТИН ФЕЛИКСОВИЧ ВОЙНО-ЯСЕНЕЦКИЙ) (27 апреля 1877 г. — 11 июня 1961 г.)

 Мухин К.Ю., Миронов М.Б., Пылаева О.А.

Архиепископ Лука (в миру Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий)  — русский хирург и духовный писатель, епископ Русской православной церкви; с мая 1946 года — архиепископ Симферопольский и Крымский. Лауреат Сталинской премии по медицине 1946 года.

Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий родился 27 апреля 1877 года в Керчи, в семье провизора Феликса Станиславовича. Его отец происходил из древнего, но обедневшего дворянского рода и был набожным римокатоликом.
 
«Мой отец был католиком, весьма набожным, он всегда ходил в костел и подолгу молился дома. Отец был человеком удивительно чистой души, ни в ком не видел ничего дурного, всем доверял, хотя по своей должности был окружен нечестными людьми». Мать усердно молилась дома, но в церковь, по-видимому, никогда не ходила. Причиной этого было ее возмущение жадностью и ссорами священников, происходившими на ее глазах… Религиозного воспитания я в семье не получил, и, если можно говорить о наследственной религиозности, то, вероятно, я ее наследовал главным образом от очень набожного отца.»
Кроме Валентина, в семье было еще двое сыновей и две дочери. В конце 80-х годов Войно-Ясенецкие переехали в Киев, где и прошла  юность Валентина. Одновременно с гимназией он окончил Киевское художественное  училище и готовился стать художником. После окончания гимназии и Киевского художественного училища учился живописи в Мюнхене в частной школе профессора Книрра.  В это время он находился под влиянием народнических идей. Некоторое время увлекался толстовством.
 
«С детства у меня была страсть к рисованию, и одновременно с гимназией я окончил Киевскую художественную школу, в которой проявил немалые художественные способности, участвовал в одной из передвижных выставок …  Влечение к живописи у меня было настолько сильным, что по окончании гимназии решил поступать в Петербургскую Академию Художеств. Но во время вступительных экзаменов мной овладело тяжелое раздумье о том, правильный ли жизненный путь я избираю. Недолгие колебания кончились решением, что я не в праве заниматься тем, что мне нравится, но обязан заниматься тем, что полезно для страдающих людей. Из Академии я послал матери телеграмму о желании поступить на медицинский факультет…»
 
В 1898 году Валентин Войно-Ясенецкий стал студентом медицинского факультета Киевского университета Св. Владимира в Киеве. Учеба давалась ему не просто, однако он учился практически на одни отличные оценки. Оканчивая университет осенью 1903 года, он заявил о том, что намерен быть земским врачом, чем очень удивил своих товарищей.
 
«Я был обижен тем, что они меня совсем не понимают, ибо я изучал медицину с исключительной целью быть всю жизнь деревенским, мужицким врачом, помогать бедным людям».
 
Готовясь к этой деятельности, он стал посещать в Киеве глазную клинику, где оперировал и вел амбулаторный прием. Кроме того, он приводил больных домой, и, по воспоминаниям сестры, их квартира превратилась в глазной лазарет.
После окончания университета (в 1903 году) в годы Русско-японской войны Валентин Феликсович работал хирургом в составе медицинского отряда Красного Креста в военном госпитале в Чите. Ему поручили заведовать одним из хирургических отделений; не имея специальной подготовки, он сразу стал делать много сложных операций.
 
Здесь он женился на медсестре Киевского военного госпиталя Анне Васильевне Ланской — дочери управляющего поместьем на Украине.
 
«Она покорила меня не столько своей красотой, сколько исключительной добротой и кротостью характера».
 
Вскоре после свадьбы Валентин Феликсович с женой переехали в небольшой город Ардатов Симбирской губернии, где ему поручили заведовать больницей. Слава о замечательном докторе настолько распространилась, что на прием к нему шли больные не только из близлежащих мест, но даже из соседней губернии. Один нищий, к которому после операции вернулось зрение, собрал слепых со всей округи, и они длинной вереницей выстроились в ожидании медицинской помощи.
 
Валентин Феликсович сочетал необыкновенно напряженную работу хирурга (оперируя с утра до вечера) и научную работу, которой занимался преимущественно по ночам. Здесь он написал две первые научные статьи.
 
В 1907 году у Войно-Ясенецких родился первенец Михаил, а в 1908-м — дочь Елена. Роды пришлось принимать отцу.
 
Земская управа перевела его в уездную фатежскую больницу, но вскоре он был уволен со службы, поскольку отказался прекратить прием и немедленно явиться к заболевшему исправнику: все пациенты всегда были для него равны, и положение в обществе не давало им никаких преимуществ. Неизменно строго относился он лишь к воинствующим безбожникам, болезни которых считал наказанием Божиим.
После увольнения любимого доктора в Фатеже начались беспорядки, и Валентин Феликсович был вынужден поскорее уехать оттуда. В 1909 году он поселился в Москве и около года был экстерном хирургической клиники профессора П.И. Дьяконова. Здесь он вплотную приступил к работе над диссертацией о местной анестезии. В те годы крайне несовершенный общий наркоз бывал «несравненно опаснее самой операции». После нескольких месяцев исследовательской работы в московском Институте топографической анатомии ученый сделал ряд открытий в сфере регионарной анестезии.
 
Однако жить в Москве с женой и двумя детьми было не на что, и Войно-Ясенецким пришлось уехать в село Романовку Саратовской губернии. Валентин Феликсович вернулся к практической хирургии и полтора года работал в местной больнице. На долю врача нередко приходилось до 200 амбулаторных больных в день, не считая выездов, причем 70% пациентов жили далее чем за 8 верст от его дома. Приемы велись в тесном и душном помещении, а рядом приходилось делать операции — в год не менее трехсот.
 
Здесь у них родился третий ребенок, сын Алексей. Из Романовки они переехали в Переславль-Залесский, где Валентин Феликсович получил место главного врача в больнице. С 1910 по 1917 годы он работал главным врачом в Переславле-Залесском.
Работу над диссертацией он продолжал во время ежегодных месячных отпусков: приезжая в Москву, Валентин Феликсович с утра до вечера работал в Институте топографической анатомии. Он писал:
 
"Из Москвы не хочу уезжать, прежде чем не возьму от нее того, что нужно мне: знаний и умения научно работать. Я по обыкновению не знаю меры в работе и уже сильно переутомился. А работа предстоит большая: для диссертации надо изучить французский язык и прочитать около пятисот работ на французском и немецком языках. Кроме того, много работать придется над докторскими экзаменами».
 
В общей сложности более 14 лет он проработал в земских больницах Симбирской, Саратовской, Курской и Ярославской губерний.  
В 1915 году в Петрограде вышла его блестяще иллюстрированная книга «Регионарная анестезия». В ней были обобщены результаты исследований и богатейший хирургический опыт автора. За эту работу Варшавский университет присудил Валентину Феликсовичу премию имени Хойнацкого, которую обычно получали ученые, прокладывавшие новые пути в медицине. Однако полагающихся ему денег (900 рублей золотом) он не получил, поскольку не смог представить в Варшаву нужное количество экземпляров: небольшой тираж книги был раскуплен мгновенно.
 
Не оставляя службы в земстве, в 1915 году Валентин Феликсович защитил диссертацию («Региональная анестезия») на степень доктора медицины. Его оппонент писал: «Мы привыкли к тому, что докторские диссертации пишутся обычно на заданную тему с целью получения высших назначений по службе и научная ценность их невелика. Но когда я читал Вашу книгу, то получил впечатление пения птицы, которая не может не петь, и высоко оценил ее».
 
В Переславле семья Войно-Ясенецких прожила шесть с половиной лет. Там родился их младший сын, Валентин.
Михаил Валентинович вспоминал: «Отец работает днем, вечером, ночью. Утром мы его не видим, он уходит в больницу рано. Обедаем вместе, но отец и тут остается молчаливым, чаще всего читает за столом книгу. Мать старается не отвлекать его. Она тоже не слишком многоречива. Мебель в переславльском доме была до последней степени неказистая. Сбережений ни тогда, ни потом отец не имел». Войно-Ясенецкие жили тихо, ни в театры, ни в гости не ездили, и к ним редко кто приходил.
 
В начале 1917 года Анна Васильевна заболела туберкулезом, и семья переехала в Ташкент, где Валентину Феликсовичу предложили должность главного врача городской больницы. Там он организовывает хирургическое отделение и становится главным хирургом Ташкента.
 
Из воспоминаний врача Л. В. Ошанина: «Время было тревожное. В 19171920 годах в городе было темно. На улицах по ночам постоянно стреляли… раненых привозили в больницу. Я не хирург и, за исключением легких случаев, всегда вызывал Войно-Ясенецкого… В любой час ночи он немедленно одевался и шел по моему вызову. Иногда раненые поступали один за другим. Часто сразу же оперировались, так что ночь проходила без сна. Случалось, что Войно-Ясенецкого ночью вызывали на дом к больному, или в другую больницу на консультацию, или для неотложной операции. Он тотчас отправлялся в такие ночные, далеко не безопасные путешествия… Никогда не было на его лице выражения досады, недовольства, что его беспокоят по пустякам (с точки зрения опытного хирурга). Наоборот, чувствовалась полная готовность помочь. Я ни разу не видел его гневным, вспылившим или просто раздраженным. Он всегда говорил спокойно, негромко, неторопливо, глуховатым голосом, никогда его не повышая. Это не значит, что он был равнодушен многое его возмущало, но он никогда не выходил из себя, а свое негодование выражал тем же спокойным голосом».
 
Здоровье Анны Васильевны ухудшалось. Она кое-как ходила по дому, но ни готовить, ни убирать уже не могла. Дети помнят, как отец по вечерам мыл полы, накручивая на половую щетку старые бинты. Вскоре стало совсем плохо с продуктами. Из больничной кухни начали приносить обед — тухлую квашеную капусту в мутной воде. Лечили больную лучшие доктора города, поддерживая ее не только лекарствами, но и усиленным питанием, однако приносимые тайком от Валентина Феликсовича продукты она раздавала детям, а сама довольствовалась капустной похлебкой. Окончательно подорвал ее здоровье арест мужа по клеветническому доносу. Главного врача с еще одним хирургом привели в железнодорожные мастерские, где заседала «чрезвычайная тройка». На разбор каждого дела «судьи» тратили не больше трех минут, практически всех приговаривая к расстрелу. Осужденных выводили через другую дверь и тут же убивали.
Арестованные врачи просидели в мастерских целый день. Все это время Валентин Феликсович оставался совершенно невозмутимым. На тревожные вопросы коллеги: «Почему нас не вызывают? Что это может означать?» — отвечал: «Вызовут, когда придет время, сидите спокойно». Поздно вечером знаменитого хирурга узнал видный партиец, и их отпустили. Вернувшись в отделение, главный врач распорядился подготовить больного к очередной операции и в обычный час встал к операционному столу, как будто ничего не случилось.
После этого Анна Васильевна уже не вставала с постели.
 
«Она горела в лихорадке, совсем потеряла сон и очень мучилась. Последние двенадцать ночей я сидел у ее смертного одра, а днем работал в больнице».
 
Умерла она в конце октября 1919 года. Четверо детей остались без матери. Сраженный горем Валентин Феликсович должен был срочно принять решение, которое позволило бы обеспечить детям должный уход и воспитание. Читая Псалтирь, он принял слова «неплодную вселяет в дом матерью, радующеюся о детях», как указание свыше и взял в жены Софию медсестру Сергеевну Велецкую, о которой он знал только то, что она недавно похоронила мужа и была бездетной, и все знакомство с ней ограничивалось только деловыми разговорами, относящимися к операции.  
 
София Сергеевна была «настоящей сестрой милосердия старой выучки». В операционной ее ценили за мастерство и скромность: ни слова лишнего, она сходу угадывала, какой инструмент потребует хирург в следующее мгновение. С глубоким волнением выслушав Валентина Феликсовича, она с радостью согласилась заменить детям умершую мать. Ей давно хотелось помочь Войно-Ясенецким, но она не решалась предложить свою помощь. «Троих младших детей она очень любила, и особенно самый младший, Валя, не слезал с ее колен. А Мишу пришлось ей перевоспитывать». София Сергеевна скончалась в доме Валентина Валентиновича Войно-Ясенецкого, дожив до глубокой старости.
 
После смерти жены Валентин Феликсович стал «активным мирянином», посещал заседания ташкентского церковного братства и богословские собрания, нередко выступал с беседами на темы Священного Писания. В конце 1920 года на епархиальном собрании обсуждалась деятельность епископа Ташкентского и Туркестанского Иннокентия (Пустынского). Валентин Феликсович выступил с продолжительной, горячей речью, и после собрания владыка неожиданно сказал ему: «Доктор, вам надо быть священником!» «У меня никогда не было и мысли о священстве, но слова преосвященного Иннокентия я принял как Божий призыв устами архиерея и, ни минуты не размышляя, ответил: Хорошо, владыко! Буду священником, если это угодно Богу!»
 
Вопрос о рукоположении был решен так быстро, что ему даже не успели сшить подрясник. В ближайшее воскресенье он был посвящен в сан диакона, а через неделю, в праздник Сретения Господня 2 февраля 1921 года, рукоположен во иерея. Служение в Церкви пришлось совмещать с заведованием кафедрой топографической анатомии и оперативной хирургии на медицинском факультете только что открывшегося в Ташкенте университета (знаменитый хирург был одним из инициаторов его открытия). Лекции о. Валентин читал в рясе и с крестом на груди (в таком же виде он ходил и по улицам, чем очень нервировал городское начальство). Послушать его приходили и с других факультетов.
 
По воскресеньям о. Валентин служил в городском соборе. Епископ Иннокентий поручил ему все дело проповеди, сказав словами апостола Павла: «Ваше дело не крестити, но благовестити». «Он глубоко понимал, что говорил, и слово его было почти пророческим… моим призванием от Бога была именно проповедь и исповедание имени Христова. За долгое время своего священства я почти никаких треб не совершал, даже ни разу не крестил полным чином». Кроме проповеди за богослужением, о. Валентин каждый воскресный день после вечерни проводил беседы на богословские темы, привлекавшие в собор много слушателей. Целый цикл бесед был посвящен критике материализма. Не имея духовного образования, молодой священник спешно изучал богословие по книгам и очень скоро составил себе порядочную библиотеку.
 
Святейший Патриарх Тихон, узнав о том, что профессор Войно-Ясенецкий стал священником, благословил его продолжать заниматься хирургией, и он по-прежнему «широко оперировал каждый день и даже по ночам в больнице и не мог не обрабатывать своих наблюдений научно». Многие из его исследований легли в основу книги «Очерки гнойной хирургии», которую он продолжал писать в годы своего священства. В октябре 1922 года священник-хирург выступил с четырьмя большими докладами на первом научном съезде врачей Туркестана и активно участвовал в прениях. Помимо всего этого, о. Валентин находил время, чтобы писать иконы для храма. Оставался он и на должности главного врача городской больницы.
 
Летом 1921 года ташкентская ЧК решила устроить показательный суд над врачами, якобы занимавшимися вредительством. В качестве эксперта был вызван профессор Войно-Ясенецкий. Его ответы привели чекистов в бешенство, и ему стали задавать вопросы, уже не связанные с «делом врачей»:
 
Скажите, поп и профессор Ясенецкий-Войно, как это вы ночью молитесь, а днем людей режете?
Я режу людей для их спасения, а во имя чего режете людей вы, гражданин общественный обвинитель?
Как это вы верите в Бога? Разве вы Его видели, своего Бога?
Бога я действительно не видел, но я много оперировал на мозге и, открывая черепную коробку, никогда не видел там также и ума. И совести там тоже не находил.
 
Задуманный спектакль с треском провалился, и освобожденные вскоре врачи говорили, что от расстрела их спасло только выступление знаменитого хирурга.
 
Даже неверующие коллеги уважали профессора-священника за его нравственные качества. Медсестра ташкентской больницы вспоминала: «В делах, требовавших нравственного решения, Валентин Феликсович вел себя так, будто вокруг никого не было. Он всегда стоял перед своей совестью один. И суд, которым он судил себя, был строже любого трибунала».
 
Вскоре после того, как о. Валентина назначили настоятелем собора и возвели в сан протоиерея епископ Уфимский Андрей (князь Ухтомский) тайно постриг его в монашество. «Он… хотел дать мне имя целителя Пантелеимона, но когда побывал на литургии, совершенной мною, и услышал мою проповедь, то нашел, что мне гораздо более подходит имя апостола-евангелиста, врача и иконописца Луки». София Сергеевна со слезами умоляла о. Валентина ради детей не становиться монахом, но он остался непреклонным.
 
31 мая 1923 года о. Валентин рукоположен в сан епископа. Первая архиерейская служба епископа Луки состоялась в воскресенье, в день памяти святых равноапостольных Константина и Елены. Через неделю он был арестован и выслан в Восточную Сибирь. ГПУ решило как можно скорее выслать его за пределы Туркестана. Владыку обвинили в участии в казачьем заговоре и связях с англичанами. «Чекисты утверждали, что и на Кавказе, и на Урале я действовал одновременно. Все мои попытки объяснить им, что для одного человека это физически невозможно, ни к чему не приводили».
 
Между 1923 и 1943 годами владыка Лука около двенадцати лет провел в ссылках и тюрьмах (Енисейск, Туруханск, Красноярск, Архангельск, деревня Б. Мурта Красноярского края).
 
Тяжелые лишения в ссылках и тюрьмах, холодный климат подорвали здоровье святителя. В тюрьме он впервые заметил у себя признаки миокардита, который впоследствии причинял ему немало страданий.
 
В ссылках он продолжал делать операции и совершать богослужения. Он был бодр духом и писал детям, чтобы о нем не беспокоились — он радостен, спокоен и не испытывает никаких нужд.
 
В операционной у епископа Луки стояла икона с теплившейся перед ней лампадой. Рассказывали, что перед операцией он всегда молился перед иконой и ставил йодом крест на теле больного. Пациенты просили у него благословения, и он никому не отказывал.
Владыка много оперировал, а также вел большой прием у себя на дому. На каждую операцию с участием владыки Луки полагалось получать разрешение, которое давали неохотно — растущая популярность ссыльного епископа сильно раздражала местное начальство. Фельдшеры, катастрофически терявшие заработок, стали жаловаться властям на «попа», который производит «безответственные» операции. Однажды его вызвали в ГПУ. Едва он, как всегда в рясе и с крестом, переступил порог, чекист закричал:
 
— Кто это вам позволил заниматься практикой?
— Я не занимаюсь практикой в том смысле, какой вы вкладываете в это слово. Я не беру денег у больных. А отказать больным, уж извините, не имею права.
 
К владыке несколько раз подсылали «разведчиков», но скоро убедились, что лечит он действительно безвозмездно. Благодарным пациентам он обычно говорил: «Это Бог вас исцелил моими руками. Молитесь Ему». Вскоре на медицинскую деятельность епископа Луки стали смотреть более снисходительно.
 
Находясь в ссылках и тюрьмах, он продолжает медицинские исследования. В тюрьме святитель закончил первый выпуск своих «Очерков гнойной хирургии» — начальник тюремного отделения разрешил ему по вечерам работать в своем кабинете. В 1934 году книга вышла в свет. На заглавном листе рукописи было написано: «Епископ Лука. Профессор Войно-Ясенецкий. Очерки гнойной хирургии».
Находясь в ссылках, святитель болел сердцем о детях, особенно о старшем сыне и много разговаривал с ним в письмах. Однако любовь к Богу владыка всегда ставил выше любви к собственным детям. Младшему сыну он говорил: «Служитель Бога не может ни перед чем остановиться в своей высокой службе, даже перед тем, чтобы оставить своих детей».
 
Вернувшись в Ташкент, он увидел, что благодаря стараниям Софии Сергеевны дети благополучны. По воскресеньям и праздникам владыка служил в Сергиевской церкви, а на дому принимал больных — их число достигало четырехсот в месяц. При этом владыка не только лечил, но и оказывал материальную помощь неимущим пациентам. Жители Ташкента, в том числе узбеки, очень почитали святителя Христова и часто обращались к нему за разрешением семейных и бытовых конфликтов.  
 
Вскоре владыку направили в Ленинград, где ему самому была сделана операция. С тех пор тяжелый период в жизни епископа-хирурга. До сих пор в нем мирно сосуществовали два образа служения ближнему: врачевство духовное и телесное. И пример евангелиста Луки, апостола и врача, и благословение Патриарха Тихона были тому подтверждением. Но истосковавшемуся в ссылке по настоящей работе профессору хотелось основать Институт гнойной хирургии, чтобы передать громадный врачебный опыт, накопленный тяжким трудом. А время шло, здоровье слабело… «Я в письме или на словах через монахиню Софию (Муравьеву) обратился к схиархиепископу Антонию (Абашидзе) с просьбой высказать свое мнение по поводу имевшихся у меня угрызений совести вследствие оставления церковного служения и возвращения к хирургии. Он ответил мне в письме на имя священника Сергия Александрова успокоительно». Однако впоследствии, размышляя о своей жизни, исповедник Христов называл путь, по которому пошел в то время, греховным, а началом этого пути и Божиих наказаний за него считал свое прошение об увольнении на покой в 1927 году.
 
Ему удалось устроиться в небольшую больницу в Андижане. «Там я тоже чувствовал, что благодать Божия оставила меня. Мои операции бывали неудачны. Я выступал в неподходящей для епископа роли лектора о злокачественных образованиях и скоро был тяжело наказан Богом». Владыка заболел редкой тропической болезнью, сопровождавшейся отслойкой сетчатки глаза. Оперировали его в Москве, дважды, так как первая операция была неудачной. Не закончив лечение, он поспешил в Ленинград — поезд, которым ехал его сын Михаил, потерпел крушение, и сын находился в больнице. Недолеченный глаз погиб окончательно.
 
В последующие годы святитель жил в Ташкенте, где заведовал отделением гнойной хирургии при городской больнице. «Работа приводила к очень важным научным открытиям, и собранные в гнойном отделении наблюдения составили впоследствии важнейшую основу для написания моей книги "Очерки гнойной хирургии". В своих покаянных молитвах я усердно просил у Бога прощения за это двухлетнее продолжение работы по хирургии, но однажды моя молитва была остановлена голосом из неземного мира: "В этом не кайся!" И я понял, что мои "Очерки гнойной хирургии" были угодны Богу, ибо в огромной степени увеличили силу и значение моего исповедания имени Христова в разгар антирелигиозной пропаганды».
 
Монография святителя стала настольной книгой врачей. До эпохи антибиотиков, когда не было другой возможности бороться с гноем, кроме хирургической, любой молодой хирург, имея эту книгу, мог осуществлять операции в тяжелых условиях провинциальной больницы. Даже не зная, что книга написана епископом, нельзя не заметить, что ее писал человек, с большой любовью относящийся к больным. В ней есть такие строки: «Приступая к операции, надо иметь в виду не только брюшную полость, а всего больного человека, который, к сожалению, так часто у врачей именуется "случаем". Человек в смертельной тоске и страхе, сердце у него трепещет не только в прямом, но и в переносном смысле. Поэтому не только выполните весьма важную задачу подкрепить сердце камфарой или дигаленом, но позаботьтесь о том, чтобы избавить его от тяжелой психической травмы: вида операционного стола, разложенных инструментов, людей в белых халатах, масках, резиновых перчатках — усыпите его вне операционной. Позаботьтесь о согревании его во время операции, ибо это чрезвычайно важно».
 
Отношение к пациентам, по воспоминаниям коллег, у епископа-хирурга было идеальным. От врачей (с 1935 года он читал лекции в Ташкентском институте усовершенствования врачей) он требовал, чтобы они всегда делали все возможное, чтобы спасти больного, говорил, что они не имеют права даже думать о неудаче. Владыку всегда возмущали случаи непрофессионализма, невежества во врачебной работе, не терпел он и равнодушия к медицинскому долгу.
 
24 июля 1937 года его вновь арестовали. Были арестованы также архиепископ Ташкентский и Среднеазиатский Борис (Шипулин), архимандрит Валентин (Ляхоцкий), несколько священников кладбищенской церкви Ташкента, в том числе протоиерей Михаил Андреев и протодиакон Иван Середа. Все они обвинялись в создании «контрреволюционной церковно-монашеской организации», ставящей своей целью активную борьбу с советской властью, свержение существующего строя и возврат к капитализму, а также в шпионаже в пользу иностранной разведки. К этому не постеснялись добавить и обвинение владыки во «вредительстве» — убийстве больных на операционном столе.
 
Это было страшное время «ежовщины», когда активно применялись пытки и был изобретен допрос конвейером, шедший непрерывно много дней и ночей, причем следователи сменяли друг друга, а допрашиваемому не давали спать ни минуты. Конвейер сопровождался побоями и доводил подследственного до умопомрачения. Обычно в таком состоянии и подписывались необходимые показания.
Владыка начал голодовку протеста. «Несмотря на это, меня заставляли стоять в углу, но я скоро падал от истощения. У меня начались ярко выраженные зрительные и тактильные галлюцинации, сменявшие одна другую… От меня неуклонно требовали признания в шпионаже, но в ответ я только просил указать, в пользу какого государства я шпионил. На это ответить, конечно, не могли. Допрос конвейером продолжался тринадцать суток, и не раз меня водили под водопроводный кран, из которого обливали мою голову холодной водой». Мучения были столь велики, что епископ Лука решил перерезать себе височную артерию. «Меня пришлось бы отвезти в больницу или хирургическую клинику. Это вызвало бы большой скандал в Ташкенте». Однако сделать этого ему не удалось. Конвейер прекратили, так и не добившись, чтобы владыка назвал своих сообщников, тогда как почти все арестованные с ним священнослужители лжесвидетельствовали против него. Святителя волоком притащили в камеру.
 
Сокамерники относились к владыке уважительно, даже начальство его выделяло. Он был со всеми ровен и сдержан, никогда не вступал в споры и не жаловался, готов был любому оказать медицинскую помощь и поделиться хлебом. Некоторые заключенные, прежде чем идти на допрос, брали у него благословение (и опять начальство не смогло этому воспрепятствовать). Дважды в день святитель на коленях молился, и тогда в до отказа набитом людьми помещении все стихало, ссоры прекращались и даже мусульмане и неверующие начинали говорить шепотом. Во время раздачи пайки, когда атмосфера в камере накалялась до предела, епископ Лука обычно сидел в стороне, и всегда кто-нибудь протягивал ему ломоть хлеба. Когда в 1939 году разрешили передачи, он все до последнего раздавал сокамерникам.
 
Особое совещание присудило его к ссылке на три года в Красноярский край (подписавшие ложные обвинения священнослужители были приговорены к расстрелу, а один из них — к десяти годам лагерей). На этот раз святителя поселили в районном центре Большая Мурта в ста десяти километрах от Красноярска. Главному врачу районной больницы с трудом удалось добиться для знаменитого хирурга разрешения работать «за белье и питание». Зарплату ему выписывали за счет пустовавшей ставки то ли санитарки, то ли прачки. Владыка едва ходил от слабости, и жители Мурты считали его дряхлым стариком. Жил он очень бедно, в крохотной комнатушке возле кухни, недоедал. Как и других ссыльных, его притесняли, но сотрудники, особенно младший медперсонал, любили владыку. Он, как всегда, открыто говорил о своей вере: «Куда меня ни пошлют — везде Бог». Молиться владыка ходил в рощу, расположенную на окраине поселка.
Еще из тюрьмы он послал Ворошилову письмо с просьбой дать ему возможность закончить работу по гнойной хирургии. Неожиданно получив разрешение ехать в Томск для работы в библиотеке, святитель за два месяца успел перечитать всю новейшую литературу на немецком, французском и английском языках. В начале Великой Отечественной войны епископ Лука послал телеграмму Калинину с просьбой прервать ссылку и направить его для работы в госпиталь на фронте или в тылу. «По окончании войны, — писал он, — готов вернуться в ссылку». Ответ пришел незамедлительно — приказано было перевести его в Красноярск. Владыку назначили консультантом всех госпиталей края и главным хирургом эвакогоспиталя, но оставили на положении ссыльного — дважды в неделю он обязан был отмечаться в милиции. Жил он в сырой холодной комнате и постоянно голодал — на госпитальной кухне профессора кормить не полагалось, а отоваривать карточки ему было некогда. Санитарки тайком оставляли для него кашу. В одном из писем той поры он писал, что «полюбил страдание, так удивительно очищающее душу».
 
Святитель с головой погрузился в работу. Коллеги вспоминали: «На Войно-Ясенецкого смотрели мы с благоговением. Он многому научил нас. Остеомиелиты никто, кроме него, оперировать не мог, а гнойных ведь было — тьма! Он учил и на операциях, и на своих отличных лекциях». Разъезжая по госпиталям, он консультировал хирургов, осматривал раненых и самых тяжелых переводил в свой госпиталь. Ему удалось спасти многих больных, которых врачи считали безнадежными. Каждого раненого он помнил в лицо, знал его фамилию, держал в памяти все подробности операции и послеоперационного периода. «Для хирурга не должно быть "случая", — говорил он, — а только живой страдающий человек». Святитель очень сильно переживал смерть своих пациентов. Если не было другой возможности спасти больного, он шел на рискованные операции, несмотря на то, что это налагало на него громадную ответственность. Об умерших он молился и считал необходимым не скрывать от умирающих их положение, чтобы они могли умереть по-христиански. Раненые солдаты и офицеры очень любили профессора. Когда он делал утренний обход, все радостно его приветствовали.
 
У святителя остались светлые и радостные воспоминания о том времени, несмотря на тяжелейшие условия работы. С подобными беспорядками ему не приходилось сталкиваться ни в русско-японскую, ни в первую мировую войну: штат госпиталя был неумел и груб, врачи не знали основ хирургии, санитарное состояние было совершенно неудовлетворительным. К протестам владыки целый год никто не прислушивался, хотя речь шла буквально о преступлениях. Он писал сыну: «Я дошел до очень большой раздражительности и на днях перенес столь тяжкий приступ гнева, что пришлось принять дозу брома, вспрыснуть камфару, возникла судорожная отдышка». Случалось, профессор выгонял нерадивых помощников из операционной, на него жаловались, возникали разбирательства, госпиталь посещали многочисленные проверочные комиссии. Все это крайне плохо отражалось на здоровье святителя. Во время операции ему все чаще приходилось опускаться на стул — не держали ноги. Трудно было подниматься по госпитальным лестницам. Сдавали нервы. Особенно тяжкой скорбью была невозможность бывать в храме — последнюю церковь в Красноярске закрыли пред войной.
С весны 1942 года отношение к владыке заметно улучшилось. Его стали кормить на общей кухне, заботиться об условиях его работы. Приезжавший в госпиталь с инспекторской проверкой профессор Приоров отмечал, что нигде он не видел таких блестящих результатов лечения инфекционных ранений суставов. Деятельность святителя была отмечена грамотой и благодарностью Военного совета Сибирского военного округа. «Почет мне большой, — писал он в то время, — когда вхожу в большие собрания служащих или командиров, все встают». По окончании войны епископ Лука был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов».
 
Срок ссылки закончился в середине 1942 года, но владыка продолжал работу в красноярском госпитале. «Священный Синод при Местоблюстителе Патриаршего престола митрополите Сергии приравнял мое лечение раненых к доблестному архиерейскому служению и возвел меня в сан архиепископа». Осенью святитель был назначен на Красноярскую кафедру. Состояние епархии было ужасным. К 1940 году оставалась незакрытой только одна церковь в Новосибирске. В марте 1943 года после усиленных хлопот владыка добился открытия маленького кладбищенского храма в слободе Николаевка под Красноярском. В нем могло поместиться всего сорок-пятьдесят человек, а на богослужения приходило двести-триста. «В алтарь так же трудно пройти, как на Пасху», — писал архиепископ Лука. От города до церкви было пять-семь километров с большим подъемом в гору. Почти год святитель ходил туда пешком и так переутомлялся, что в понедельник даже не мог работать в госпитале. Однажды на полдороге он завяз в грязи и упал, так что пришлось вернуться домой. Но несмотря на трудности, он очень радовался открытию храма: «Первое богослужение… сразу же очень улучшило мое нервное состояние, а неврастения была столь тяжелая, что невропатологи назначили мне полный отдых на две недели. Я его не начал и уверен, что обойдусь без него».
 
Из многих сел, районных центров и городов на имя архиерея поступали прошения об открытии церквей. Владыка направлял их в соответствующие органы, но оттуда приходил один и тот же ответ: «Ходатайства посланы в Москву, и по получении ответов вам будет сообщено». В эти годы между владыкой Лукой и Патриаршим Местоблюстителем митрополитом Сергием завязалась обширная переписка по основным вопросам современной церковной жизни. Архиепископ Лука принимал участие и в деятельности Поместного Собора 8 сентября 1943 года, на котором митрополит Сергий был избран Патриархом, а его самого избрали постоянным членом Священного Синода. Однако по занятости и нездоровью он был освобожден от обязательного посещения его ежемесячных заседаний.
В письмах этого времени святитель с грустью сообщал о переутомлении и неврозах. Работа в госпитале давалась уже с неимоверными усилиями, однако оставить ее он не мог: «Требуют, чтобы я не ходил в церковь, если не буду работать в больнице». «Я подлинно и глубоко отрекся от мира, — писал он сыну Михаилу, — и от врачебной славы, которая, конечно, могла бы быть очень велика, что теперь для меня ничего не стоит. А в служении Богу вся моя радость, вся моя жизнь, ибо глубока моя вера. Однако и врачебной, и научной работы я не намерен оставлять».
 
В конце 1943 года было опубликовано второе издание «Очерков гнойной хирургии», переработанное и значительно дополненное, а в 1944 году вышла книга «Поздние резекции инфицированных огнестрельных ранений суставов». Академик И. А. Кассирский писал, что эти труды будут перечитываться и через пятьдесят лет. Святитель получил за них Сталинскую премию I степени, из двухсот тысяч рублей которой сто тридцать тысяч перечислил в помощь пострадавшим в войну детям.
В 1945–1947 годах он работал над сочинением «Дух, душа, тело», которое, по замыслу автора, должно было послужить религиозному просвещению отпавших от веры, а также составил чин покаяния для тех, кто примкнул к обновленцам. В феврале 1945 года Патриарх Алексий I наградил владыку Луку правом ношения на клобуке бриллиантового креста.
К 1946 году в Тамбовской епархии, куда был переведен владыко, было открыто двадцать четыре прихода. Благодарные жители Тамбова впоследствии назвали именем любимого архипастыря Вторую городскую больницу, устроили при ней музей и в 1994 году установили памятник архиепископу Луке.
В мае 1946 года его перевели на Крымскую и Симферопольскую кафедру. «Как ни плакала моя тамбовская паства, как ни просила Патриархию оставить меня, я должен был ехать в Симферополь. Это было несомненно по воле Божией, ибо здесь я очень нужен. Мне приходится устраивать разоренную епархию». По приезде на место своего нового служения святитель не пошел к уполномоченному по делам религии, а прислал секретаря с сообщением о своем вступлении на кафедру. Уполномоченного это взбесило, и он потребовал личной явки архиерея. Владыка приехал, и между ними состоялся тяжелый разговор; тем не менее архипастырь настоял, в частности, на том, чтобы его называли не по имени и отчеству, а как положено: «Владыка» или «Ваше Преосвященство».
Поселился архиепископ на втором этаже старого, давно не ремонтированного дома. Здесь же располагалась епархиальная канцелярия, и жило несколько семей. В доме были клопы, у единственного водопроводного крана выстраивалась очередь. Владыка многим помогал: на архиерейской кухне готовился обед на пятнадцать-двадцать человек. «Приходило много голодных детей, одиноких старых женщин, бедняков, лишенных средств к существованию, — вспоминала племянница святителя. — Я каждый день варила большой котел, и его выгребали до дна. Вечером дядя спрашивал: "Сколько сегодня было за столом? Ты всех накормила? Всем хватило?" Сам он питался очень просто. Одевался тоже более чем скромно — всегда ходил в чиненых рясах с прорванными локтями. Всякий раз, когда племянница предлагала сшить новую одежду, он говорил:  Латай, латай, Вера, бедных много». Секретарь епархии вел списки нуждающихся, и в конце каждого месяца по этим спискам рассылались тридцать-сорок почтовых переводов.
 
 Святитель призывал постоянно возвещать слово Божие: «Если священник главным делом жизни своей поставил насыщение ума и сердца своего учением Христовым, то от избытка сердца заговорят уста. И не обязательно проповедь должна быть витиеватой. Дух Святой, живущий в сердце священника, как в Своем храме, Сам проповедует его смиренными устами». Архиепископ настаивал, чтобы с крещаемыми подростками и взрослыми обязательно проводились огласительные беседы. Сам он проповедовал не только в воскресные и праздничные дни, но и в будни и открыто и безбоязненно высказывался по актуальным вопросам современной жизни. В Совет по делам Русской Православной Церкви при Совете министров СССР стали поступать доносы от крымских чиновников — они требовали запретить архиепископу проповедовать и даже подвергнуть его изоляции. Архиепископу Луке пришлось пообещать Его Святейшеству постепенно отменить свои проповеди в будние дни, а по воскресеньям и праздникам ограничиться толкованием Священного Писания.
 
За 38 лет своего священнического и архиерейского служения владыка произнес около 1250 проповедей, из которых 750 записаны и составляют 12 толстых машинописных томов. Совет Московской Духовной Академии назвал их «исключительным явлением в современной церковно-богословской жизни» и «сокровищницей изъяснения Священного Писания», а святителя Луку избрал почетным членом Академии.
 С 1946 года он был консультантом госпиталя в Симферополе, помогал госпиталю инвалидов Великой Отечественной войны. До конца 1947 года читал доклады, лекции врачам, оперировал больных и раненых. Но вскоре ему запретили выступать перед аудиторией в архиерейском одеянии, и владыка совсем покинул Хирургическое общество. Он продолжал врачебную практику у себя дома. На дверях его было вывешено объявление, что хозяин этой квартиры, профессор медицины, ведет бесплатный прием ежедневно, кроме праздничных и предпраздничных дней. К нему стекалось большое количество больных, которых врачи признавали безнадежными, и многие из них потом с благодарностью вспоминали своего исцелителя.
 Святитель безошибочно диагностировал болезнь — его опытность во многих случаях граничила с прозорливостью. Описаны многочисленные случаи, когда он безошибочно ставил диагноз больному, оставшемуся диагностической загадкой для самых опытных специалистов. При этом, он нередко даже не видел результатов обследования…
Будни старца архиепископа были уплотнены до предела. День начинался в семь утра. С восьми до одиннадцати владыка служил литургию, за завтраком секретарь читала ему по две главы из Ветхого и Нового Завета. Потом начинались епархиальные дела: почта, прием духовенства, назначения и перемещения, претензии властей. Архиепископ всегда требовал четких и ясных ответов, решения принимал незамедлительно и твердо. До обеда продолжалось чтение прессы и книг, после обеда — краткий отдых. С четырех до пяти владыка принимал больных, а потом немного гулял по бульвару, рассказывал внучатым племянникам главы из Священной истории. Перед сном опять работа — проповеди, письма, хирургические атласы — до 11 часов. В праздники он был занят еще больше.
Когда началась новая волна гонений на Церковь, святитель Лука писал сыну:
 
«Церковные дела становятся все тяжелее и тяжелее, закрываются церкви одна за другой, священников не хватает, и число их все уменьшается». «Церковные дела мучительны. Наш уполномоченный, злой враг Христовой Церкви, все больше и больше присваивает себе мои архиерейские права и вмешивается во внутрицерковные дела. Он вконец измучил меня».
 
В последние годы жизни владыка стал сильно уставать от служб, проповедей, епархиальных дел. К его болезням прибавился новый недуг: единственный глаз стал видеть все хуже и хуже, и в 1955 году святитель полностью ослеп. «Я принял как Божию волю быть мне слепым до смерти, и принял спокойно, даже с благодарностью Богу».
 
Владыка до смерти продолжал свое служение, с тщательностью вникал во все епархиальные дела, служил без посторонней помощи, на память читая молитвы и Евангелие. Современники вспоминали, что, видя его, нельзя было и подумать, что он слеп. По квартире он тоже передвигался сам, брал нужные вещи, отыскивал книги. К нему даже приводили больных, и он точно ставил диагноз. Известны многочисленные случаи исцелений по его молитве.
 
Последнюю свою литургию святитель отслужил на Рождество, последнюю проповедь произнес в Прощеное воскресенье. «Не роптал, не жаловался, — вспоминала его секретарь. — Распоряжений не давал. Ушел от нас утром, без четверти семь. Подышал немного напряженно, потом вздохнул два раза и еще едва заметно — и все".
 
Святитель Лука преставился 11 июня 1961 года, на праздник всех святых, в земле Российской просиявших. "Панихиды следовали одна за другой, дом до отказа наполнился народом, люди заполнили весь двор, внизу стояла громадная очередь. Первую ночь владыка лежал дома, вторую — в Благовещенской церкви при епархии, а третью — в соборе. Все время звучало Евангелие, прерывавшееся панихидами, сменяли друг друга священники, а люди все шли и шли непрерывной вереницей поклониться владыке… Были люди из разных районов, были приехавшие из далеких мест: из Мелитополя, Геническа, Скадовска, Херсона. Поток стихал лишь часа в четыре ночи, а затем возобновлялся: одни люди сменялись другими, лились тихие слезы о том, что нет теперь молитвенника, что "ушел наш святой".
На погребение прибыл архиепископ Тамбовский Михаил (Чуб), который совершил отпевание при огромном стечении народа и в присутствии почти всего крымского духовенства … до самого кладбища посыпали путь розами. И до самого кладбища неустанно звучало над толпой белых платочков: "Святый Боже, Святый крепкий, Святый безсмертный, помилуй нас". Что ни говорили этой толпе, как ни пытались заставить ее замолчать, ответ был один: "Мы хороним нашего архиепископа".
 
Все дети профессора Войно-Ясенецкого пошли по его стопам и стали медиками: Михаил и Валентин стали докторами медицинских наук; Алексей — доктор биологических наук; Елена — врачом-эпидемиологом. Внуки и правнуки знаменитого хирурга пошли по тому же пути.
На его могиле во множестве происходили чудеса и исцеления болящих. 22 ноября 1995 года архиепископ Симферопольский и Крымский Лука определением Синода Украинской Православной Церкви причислен к лику местночтимых святых. Канонизирован как местночтимый святой Красноярской епархией РПЦ. В марте 1996 года состоялось обретение святых мощей архиепископа Луки, которые в настоящее время почивают в Свято-Троицком кафедральном соборе Симферополя, а 24 -25 мая состоялось торжество его прославления.
 
 Архиепископ Лука канонизирован Архиерейским Собором Русской православной церкви в сонме новомучеников и исповедников Российских для общецерковного почитания в 2000 году; день памяти — 29 мая по юлианскому календарю (11 июня по новому стилю).
 
Литература
  1. Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) «Я полюбил страдание…» Автобиография. – М.: Издательство имени святителя Игнатия Ставропольского, 1999.
  2. Протодиакон Василий Марущак. Святитель-хирург. Житие архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). М.: Даниловский благовестник, 1997.